Фото Г.А.БритваДля Григория Аркадьевича Бритвы военная служба началась в июле 1941 года, когда в числе сотен молодых призывников его отправили из родного города Умань на восток. После обучения в Киевском военно-медицинском училище, которое находилось тогда под Свердловском, он получил звание военфельдшера. Григорий Аркадьевич воевал с сентября 1942 года до конца войны, сначала на Центральном фронте, затем на 2-м Украинском и 1-м Белорусских фронтах в составе 64-й танковой бригады259-го отдельного танкового полка и 12-й самоходно-артиллерийской бригады. Во время боев на Курской дуге под огнем он лично вынес с поля боя 15 бойцов и командиров своей части, за что был удостоен медали «За боевые заслуги». В 1944-1945 гг. награжден орденами «Красная звезда» и «Отечественная война» 2-й степени.

Боевые заслуги Красная звезда отечественная война

Отрывки из воспоминаний:

«В училище мы прошли годичный курс – все то, что необходимо было для оказания первой медицинской помощи, остановка крови при помощи жгута и так далее. Были жгуты, но нас обучали пользоваться ремнями, потому что ремни были у каждого солдата. Потом нас учили, как вытаскивать людей из подбитых танков. Была большая особенность. Я очень хорошо это запомнил, и это мне пригодилось, потому что всю войну я был в танковый войсках.

Вытаскивать из подбитого танка очень сложно, мы делали это при помощи плащ-палатки. У нас были также специальные лямки, очень длинные, по несколько метров. Раненых обвязывали кругом под мышками и вытаскивали. Конечно, мне помогали те, кто оставался в живых из экипажа. А потом с этого танка перетаскивали туда, где стояла медицинская машина…».

«Я находился все время на танке. У нас были Т-70 и Т-34. В Т-34 четыре человека – командир, заряжающий, пулеметчик, он же связист, и механик-водитель. Больше людей туда не помещалось.   И мне пришлось всю войну ездить сзади за башней. Командирская башенка меня защищала от осколков, пуль прямых и так далее… У меня  была санитарная сумка, полностью укомплектованная всеми необходимыми вещами, которые были нужны для раненого… Если какой-то танк подбивали, я быстренько спрыгивал со своего танка и бежал к подбитому.»

«В танковых частях были очень большие потери, особенно когда фашисты обстреливали подкалиберными снарядами. Они пробивали все части, за исключением лобовой. Лобовая броня была самой сильной, за ней находились механик-водитель и пулеметчик. Но от удара по броне внутри летели осколки. В первую очередь страдал механик-водитель. Его старались убрать, чтобы остановить танк. Люк у него всегда был закрыт, оставался только глазок, куда он смотрел. Опасно было держать люк открытым.

Был случай, когда у водителя оторвало руку – оставалось только плечо, а осколками пробило грудную клетку. Пострадал также левый бок стрелка-радиста – рука полностью была побита осколками, и один осколок был в грудной клетке. Пришлось повозиться, и немало повозиться, пока я остановил кровь, жгут наложил. У водителя осталась только культяпка маленькая, было очень сложно накладывать жгут. И, конечно, этих двух раненых пришлось отправить в медпункт».

«Ожоги в танках страшные были, но это смотря куда снаряд попадал. Если впереди – не страшно, а если в мотор, то он горел… Тогда мне приходилось в первую очередь раненых оттаскивать подальше от танка, чтобы они не погибли…

 Военные фотографии Scan0001Самое страшное, что могло быть для человека – это обгореть… Я снабжался специальной мазью противоожоговой, смазывал, но эффект был очень маленький. Может быть, на какое-то малое количество времени он не чувствовал такой боли. Повязок не накладывал, потому что это еще хуже. Это самые-самые тяжелые ранения, которые встречались. Но, слава Богу, их не очень много было по сравнению с другими. В основном осколки…».

«Везде, где я служил в танковых частях, я  попадал только на передовую. Я потом уже понял, что закончил ускоренный курс, а все остальные были врачи, капитаны, старшие лейтенанты… Они оставались все при медицинской части. А мной затыкали все дырки. Так, я Сталинград, Ковель освобождал. Потом Польшу начали освобождать…».

Читать интервью целиком

???????????Сергей Тигранович Темурьянц родился в 1923 году в городе Сухуми. Талантливый музыкант-виолончелист попросился на фронт вслед за братом. Воевал в Краснодарском крае, где получил тяжелое ранение в руку. После войны закончил Ереванскую консерваторию, а впоследствии 41 год работал концертмейстером симфонического оркестра.

Отрывки из воспоминаний:

 «У меня брата призвали, он попал на фронт. И я решил пойти в военкомат потребовать, чтобы меня тоже отправили на фронт воевать. Добровольно пошел. В армию меня взяли  тут же.  Я рассчитывал, что попаду к брату, а меня отправили на Кубань. Привезли нас на станцию Индюк. Станция ИндюкАвтоматы дали в дороге, и в дороге же нас учили стрелять. Мы же неподготовленные совсем были. Там нас высадили, и оттуда мы пошли пешком. Первая станица была Апшеронская. А перед ней река идет глубиной по горло. И мы по 10-12 ребят ее вместе переходили. Зима, неописуемый холод, а река неспокойная, сильная. И вот мы держимся, чтобы нас не унесло. Переправились и 110 километров пешком дальше шли».

«Краснодар освобождал… После Краснодара нам, солдатам, действительно дали отдых. Местные люди нас хорошо приняли, встречали нас с цветами, когда мы вошли в Краснодар. 10 дней мы отдыхали, люди нас приглашали к себе домой, мы у них ночевали, они подкармливали нас».

«После Краснодара первая станица Крымская. Совсем недавно, если читали в газете, там было наводнение. Из нее нас отправили на Новороссийск. Есть там такая станица Неберджаевская, она была в 18 килиметрах от Новороссийска. А там нас спасли «Катюши», там нас они выручили, и мы выжили».

«Был приказ захватить Новороссийск, а перед этим, что было — просто страшно. Мы сидели в окопах. Какие там дожди льют! Как из ведра. Мы 16 суток сидели в траншее, невозможно голову было поднять, как стреляли… Прошли мы там полкилометра, и немцы открыли страшный огонь. Сказать вам? Минимум человек 300 легло сразу… Оказывается, были пулеметные точки, и когда мы шли вперед, они открыли огонь. Наше командование дало приказ все эти точки уничтожить. И вот на это я попал. Я был простой солдат, у меня никакого звания не было. В моем отделении осталось 8 человек вместе со мной, хотя до атаки было нас 12. Командира отделения убило, и назначили командовать меня. Дали приказ пулеметную точку уничтожить. Сказать это легко…

Мы поползли к ней, долго ползли и подползли вкруговую. Когда приблизились метров на 20, я сказал приготовить гранаты и ждать моей команды. Там уже был слышен немецкий разговор, панический у них был разговор. Я первый поднялся с гранатой и бросил ее. Ребята забросили гранаты вслед за мной. Когда я бросал вторую, то меня ранило в левую руку. Он стрелял в меня, а попал в руку, поэтому я живой остался.

Ночью я оказался в траншее. Все раненые там были один на другом. Две девушки подошли с носилками, спросили, что со мной? Я говорю: у меня рука, стоять не могу на ногах. Они меня взяли на носилки и вдвоем вынесли меня из траншеи. Приняли в полевой госпиталь. Я лежу на операционном столе, подошел ко мне подполковник медицинской службы. Посмотрел мою руку и дал приказ: «Произвести ампутацию»! Я сказал, что на ампутацию ни за что не соглашусь, потому что я музыкант! И меня отвезли в Пятигорск, там на горе был госпиталь. Оказали там помощь. Через две недели отправили дальше в Махачкалу, в Баку и, наконец, в Тбилиси. Там через несколько дней ко мне приехала мать, а мы с ней много лет не виделись. Увидела лангет на мне, страшная повязка была… Утром в госпиталь пришла комиссия, человек 14, все врачи. Один грузин подошел ко мне, молодой, симпатичный. Он говорит: «Вы знаете, где хирургическое отделение? Так вот завтра в 11 утра у вас операция». Я с ним все обговорил, руку мне решили не отрезать, а прооперировать. Пуля там прошла, вена была пробита, я 40 процентов крови потерял… »

«На фронте ты попадаешь в такую ситуацию, из которой выйти невозможно. Там два варианта есть. Или вас убьют, или вас может ранить, и вы вернетесь домой. Но с каким ранением, без ноги ли, без руки, может совсем изуродованный… То есть, каким вы вернетесь, неизвестно. Это Бог мне послал такое ранение, но только вот нельзя было музыканту руку простреливать»…

«Наливали нам водки для смелости. Мы выпьем и идем в атаку, воевать. А это значит, что мы готовы и свою жизнь отдать, и отнять их жизнь. Вот так… Столько у нас народу ушло. Уже и не считали мы людей»…

«Идешь воды попить, а воды нет, ни капли нет. Под Новороссийском идешь, везде лужи. К каждой можешь подойти попить, а там лежат погибшие, по ним уже черви, невозможно смореть. А ты подходишь с флягой своей, чтобы воды набрать. Кушать нечего, ничего нет. Как мы выжили, только мы и могли выжить. Ни одна другая нация не смогла бы выжить»…

Читать интервью целиком

БудницкиеИсаак Борисович и Сара Самуиловна Будницкие поженились перед войной. 22 июня 1941 года они были во Львове: у них не так давно родилась дочь, и Сара Самуиловна приехала туда, чтобы повидаться с мужем, который служил в городе Станиславе (Ивано-Франковске), где располагалась его авиационная часть. Как только стало известно о нападении Германии, Исаака Борисовича срочно вернули в часть, а Сара Самуиловна с маленьким ребенком вынуждена была эвакуироваться на восток, спасаясь от немецкого наступления. Больше они не виделись до самого конца войны. Исаак Борисович служил в 132-м отдельном автотранспортном батальоне, который обслуживал авиачасти. Воевал в Сталинграде. Награжден медалью «За оборону Сталинграда», орденом «Красная звезда» и орденом «Отечественная война» 2-й степени.

За оборону СталинградаКрасная звездаотечественная война

Отрывки из беседы:

Исаак Борисович: «Я начал войну солдатом и был довольно образованным парнем. Служил в авиации, обслуживал их, подвозил боеприпасы, бомбы. Дослужился до командира отдельного батальона в этой части. Всю войну прошел. Всю войну. Мы, когда отступали, дошли до Сталинграда. Как Сталин говорил: «За Волгой у нас земли нет!» Уйти, оставить Волгу, оставить Сталинград – это потерять  Советский Союз. И тут началось брожение – что делать? И оттуда у нас началось наступление. Оттуда мы начали воевать уже по-настоящему, подошли части из России, и пошла война по всем правилам. И со Сталинграда мы пошли отгонять немцев день за днем. Но это большая история.

«Я встречал там Хрущева. Я ехал с воинской частью, и мимо идут «Бьюики». Останавливаются. Я выхожу – выходит Хрущев из первой машины, чтоб спросить как ехать, куда они там ехали. Меня спросил, я ему объяснил, рассказал».

«Ушел простым солдатом, одно, другое звание получил. Страшно ли было? Какой страх, вот даже и не думали об этом. Какой страх, абсолютно никто не обращал внимания на это. Как война, так война.»

Сара Самуиловна:   «Я встретила День Победы в Киеве, я его прекрасно помню. Я шла домой с работы, я работала в центре. Ничего я об этом не знала, что уже День Победы. Я шла пешком и должна была пройти мимо оперного театра. И смотрю, что очень много народу там стоит , а я же там каждый день хожу – там никого нет. И подхожу, спрашиваю – а что тут? Мне говорят, что будут объявлять, что победа. Я подождала-подождала, ничего не говорят. Тогда я пошла домой. Сказала, что мне надо перекусить быстрее и опять бежать обратно к оперному театру. Пришла – опять ничего не говорят. Ну, я вернулась домой, уже легла спать и почти сплю, как вдруг слышу: «Победа! Победа!» и страшную стрельбу. Я как стояла, какой-то халатик на себя набросила в тапочках вниз. Прибежала туда, а на улице люди целуются, обнимаются, поздравляют друг друга и так до утра. Я, когда была в эвакуации, у меня была подруга, тоже киевлянка. Она  ко мне пришла и говорит : «А мой муж застал победу под Киевом. Он военный, придет со своими сослуживцами, ты приходи, и мы отпразднуем.»  И я такая счастливая – День Победы! Пришла и вдруг слышу сводку, что на 3-м Украинском фронте продолжаются бои. А у меня муж на 3-м Украинском. Со мной началась такая истерика. Неужели же конец войны, а даже сегодня люди падают, значит и он может упасть! И я так запомнила этот день. И вот пока я не получила от него весточку, что он там живой, я все волновалась».

Читать интервью целиком

Циля СоломоновнаЦиля Соломоновна Эстис (Чухович) родилась в Одессе, но в самом начале войны ей пришлось эвакуироваться из родного города. Вместе с мамой и маленьким братом они уехали в Среднюю Азию. После войны Циля Соломоновна поступила в педагогический университет, а затем 46 лет работала в школе преподавателем русского языка и литературы. До сих пор ей пишут ученики со всего мира.

Отрывки из беседы:

«Война для меня началась в 41-м году, буквально в первый день. Мы в этот день были в Славинске (Славянск). Это город на Донбассе…

Дело в том, что брат моей мамы закончил институт в Одессе, и его поставили туда на работу. И вот мы поехали к нему в гости, еще войны не было. И тут началась война. И он решил нас тут же отправить домой в Одессу. Вот это первое воспоминание, которое так врезалась мне в память и очень часто мне снится все, что произошло в эти дни. Мы ехали, и началась бомбежка по нашему поезду. Состав остановился. Мама моя, молодая женщина и двое детей – брат мой 4 года и я 8 лет — мы сначала под поезд залезли, под вагоны от страха.  А солдаты стали нас оттуда вытаскивать и закидывать в пшеницу. Там в какой-то вагон попала бомба, пожар начался, какие-то вагоны отцепили. В общем, ужас! Особенно для детского восприятия. Вот это первое воспоминание о войне, та первая бомбежка, под которую мы попали, и она мне очень часто снится сейчас.

 Вот мы приехали в Одессу. Что я помню из своего одесского детства? Ну, во-первых, была катастрофа с водой,там попала бомба или еще что в водохранилище и в водопроводе воды не стало. Машинами развозили воду по улицам. Вот мы стояли в очереди, с бидончиками, с кружками, в общем, кто с чем.

С одной стороны было страшно, с другой – что-то новое появилось. И поэтому, когда начиналась бомбежка, мы прятались под ворота своего дома, а потом, когда она кончалась, бегали по улицам и собирали осколки. И каждый хвастался перед другими, сколько у него в мешке вот этих осколков. Вот это я очень хорошо помню. Потом я помню, как недалеко от нас  был театр оперетты и туда попала бомба. Асфальтовая дорога и по этой дороге метет простыни какие-то и подушки, и перья, где-то человеческая рука и так далее. И мы кричим все… Страшно! Я знаю, что моя мама не хотела эвакуироваться, она говорила: «куда я поеду с двумя детьми?».

Отца первый раз ранило под Одессой, и он пришел и сказал: «Уезжайте немедленно!»,  и мы уехали за три дня до взятия города. На теплоходе. Я помню, что было три теплохода «Армения», «Грузия», «Абхазия», по-моему так. Когда мы плыли по Черному морю, в один из этих теплоходов попала бомба. И оттуда стали сгружать людей на лодках на другие два теплохода».

«Дело не в том, что про немцев мы мало что знали. Когда была гражданская война, немцы заходили на Украину, и они вежливо обходились с людьми. И у людей осталось представление, что немцы – это культурная нация, что немцы никому ничего не сделают. Одна мамина сестра была замужем за немцем и у них было шесть детей. Жили они не в самой Одессе, а под ней. И вот когда вот это все началось и надо было эвакуироваться, она сказала: «Мы никуда не поедем, у меня муж – немец, мои дети наполовину немцы, нам вообще бояться нечего». Всех убили  — наполовину немцев, и закопали вместе со всеми».

Читать интервью целиком

Морозов45Александр Иванович Морозов, краснофлотец. С 1943 года он учился в школе подводников, которую закончил с отличием, и выбрал для прохождения службы Балтийский флот. В 1944 году стал комендором на подводной лодке К-52 2-го дивизиона ПЛ КБФ. Александр Иванович принимал участие в двух боевых походах К-52 — в феврале-марте и в апреле 1945 года. За них он был награжден орденами «Отечественная война» и «Красная звезда».

отечественная война Красная звездаОтличный подводник

Отрывки из беседы:

«8 марта. Волна баллов 5, наверное. Через мостик переливалась, приходилось держаться за пушку, чтобы за борт не смыло. Часа в три стою и думаю, останусь ли я живой к концу войны или нет, какая судьба дальнейшая у меня… Вдруг по корме как кинжалом яркий свет. Раз, и нету. Докладываю вахтенному офицеру: «Товарищ лейтенант, прямо по корме блеснул яркий свет». Он крикнул вниз, выбежал командир. Не успели даже сыграть боевую тревогу. Только команда была: «Всем вниз! Сигнальщикам вниз!» Спустились в рубку, а там командуют торпедную атаку: «Кормовые аппарты, товсь!». В корме четыре аппарата, и залп должен пойти двухторпедный.  Передававший команду Миценгендлер (врач) докладывает: «Первая вышла, вторая вышла, третья вышла». Командир кричит: «Какая третья!» Оказывается, тот вместо кормовых дал команду носовым, и торпеды пошли в противоположную сторону.

Лодка делает разворот, снова команда: «Кормовые, товсь!», и сразу срочное погружение. Мы ушли метров на 40 и услышали мощный взрыв. Короче говоря, командир записал, что мы потопили немецкий эсминец. А разведка доложила, что в этом районе не было эсминца, и потопить мы его не могли. А если он и был, то подорвался на мине. Мы его сначала на рубке записали, но нам его потом не засчитали…»

«Еще хорошо запомнил, как во втором походе мы потопили танкер из подводного положения. Все остальные корабли лодка топила из надводного положения и только один этот из подводного. Первый раз мы его торпедировали, но не попали. Часа в два дня я находился в 4-м отсеке, центральный был рядом, и я через переборку наблюдал в глазок. Когда в подводном положении командир выводит лодку в атаку, на горизонтальный руль сажают боцмана. Он командир рулевых и самый квалифицированный специалист. Там был и мой друг, рулевой Вася Морозов.

Гидроакустик доложил координаты, штурманы все рассчитали. Началась торпедная атака. Только командир хотел сказать «носовые аппараты, пли!», как у боцмана дернулась рука, и лодка клюнула носом. Иван (Васильевич Травкин, капитан К-52) со всей силы дал боцману по уху и скомандовал Ваське сесть на рули. Снова пришлось заходить на атаку. Дали залп. Вышли три торпеды. В лодке наступила мертвая тишина, а через некоторое время раздался взрыв»…

Морозов48«В апреле на Балтике рассвет наступает рано. В пять часов уже светло. Я сменился в 4 часа с вахты, лег на койку. Думаю, спать не буду, все равно сейчас погружаться, объявят готовность «один». И вдруг громадный взрыв! Было такое впечатление, что прямо в мою койку попал снаряд, настолько сильный был взрыв. У меня так сердце и упало… Пробка полетела от обшивки, свет погас. Через несколько секунд второй взрыв, уже послабее. Срочное погружение. Метров на 20 ушли, а там третий взрыв. И на этом кончилось.

Когда немножко отошли, командир прошел по отсекам и объяснил. Лодка К-52 мощная, саму лодку видно плохо, но белый бурун хорошо заметен. И сигнальщики заметили два Мессершмитта на бреющем полете, когда до них оставалось всего метров сто. Ничего не могли сделать. Командир объяснил, что летчики были неопытные. Если бы они были опытные, то зашли бы по ходу лодки. У них было бы сто метров до цели, а так – семь. Они бросили одну бомбу, которая упала метрах в 20 от нас. Потом развернулись, бросили вторую, но уже дальше. Когда дело дошло до третей, мы уже погрузились. По нормативам, лодка из полного надводного в полное подводное положение погружалась 58 секунд. Но когда надо, и раньше могли…»

Читать интервью целиком

SAMSUNG CSCВениамин Львович Фрумкин в годы войны был начальником инженерной службы 1160 стрелкового полка 352 стрелковой дивизии. Службу в РККА он начал еще до войны — в апреле 1941 года. Вениамин Львович прошел ускоренные курсы в Московском военно-инженерном училище, получил звание лейтенанта и был направлен на фронт, где начал воевать под Москвой. В 1945 году принимал участие в штурме Кёнигсберга, войну закончил в Восточной Пруссии. Награжден орденом «Красная звезда».

Красная звезда

Отрывки из беседы:

«Был один случай. Полк ушел на отдых – был сильно потрепан, потери были. А на место этого полка пришел наш полк, занял место. И мне, как полковому инженеру, нужно было обеспечить командиру полка наблюдательный пункт, потом блиндаж для командира. Там уже был наблюдательный командный пункт. И мне сказали, что можно его найти, чтобы не делать новый, чтобы использовать то, что есть. Можно пойти по проводу – проводная связь тогда была. А в это время снег уже таял, можно было видеть в кое-каких местах этот провод. Я пошел, чтобы его увидеть, посмотреть. Я мальчишкой еще тогда был… И в одном месте я остановился и остолбенел. Я когда-то читал, что «волосы дыбом встают» – у меня действительно встали волосы дыбом – у меня нога была в одном сантиметре от немецкой мины «Шпринг». «Шпринг» – это прыгающая мина. Она подпрыгивает, если кто-то наступит. Она взрывается: на полтора метра поднимается, и от нее 360 шариков летят во все стороны. Еще бы сантиметр, и меня бы здесь не было, кто-нибудь другой с вами бы разговаривал».

«Были и другие случаи, когда находился в одном сантиметре от смерти. На войне я был ранен немножко… Что меня особенно спасало – то, что все-таки был не в стрелковых частях, а в инженерных. Моего возраста, наверное, один-два процента осталось – в основном, они погибли во время войны».

«Питание на войне хорошо было организовано. Все кушали два раза горячую пищу. Даже в местах, где обстреливали, были на спине специальные баки, и на мотоциклах пробирались. Это очень важно было. Все солдаты всегда кушали. Что ели не могу рассказать, я просто забыл. Помню, делали на кухнях подвижных военных кашу гречневую. Были мы не голодные. Не помню, чтобы я один день хотя бы когда-нибудь был голодный. Я был голодный один день, когда мне пришлось ехать поездом куда-то, вот и все».

 «Я воевал с 42 по 45. Очень страшно было. Но сейчас бывает  страшнее, чем тогда. Ну, я помню страшно было. Я возвращался откуда-то, а мою роту направили на задание – занимать немецкую траншею. Я одного солдата раздел, взял его халат, сам оделся, потому что я был без халата. И тоже с ротой пошел. Но это же нужно было в чужую, в немецкую траншею идти, конечно, это было страшновато».

«Тяжелый вопрос насчет потерь. Я был в маленьком ранге, чтобы знать. В моем подразделении – да. Примерно половина людей выходила из строя. Вначале немного, а потом много, в зависимости от того, какая операция. Зависело от того, в каком месте, какой фронт… Например, как погиб мой старший сержант. У меня был старший сержант, я помню его фамилию, я его очень помню – Соколов. Он с Казани. Там была сопка одна, высота  222.2. Я был там у одного командира, который там занимал оборону. Он бороду себе завел, сказал: «Пока я здесь буду, у меня будет борода». А на эту сопку мне пришлось как-то посылать Соколова, и он погиб там. Потому что эта сопка с той стороны, перебрасывались гранатами буквально. С этой стороны можно было бросить гранату на ту сторону, с той стороны – на эту. А граната взорвется – может убить или ранить. Вот, Соколова убило так. Очень был боевой командир».

Читать интервью целиком

Чухович Л.М,Сегодня с нами встретился ветеран Великой Отечественной войны Лазарь Маркович Чухович. Он закончил войну командиром стрелкового взвода 124-го гвардейского стрелкового Будапештского, орденов Суворова и Кутузова полка, 41-й  гвардейской стрелковой Корсуньско-Дунайской, ордена Суворова дивизии.

С ноября 1943 года учился в снайперской школе, на фронте воевал с осени 1944 года, когда ему только-только исполнилось 18 лет. В декабре был ранен, а с января 1945 был назначен командиром стрелкового взвода. За подвиги награжден орденом «Красная звезда».

Красная звездаГвардия

Вот несколько отрывков из беседы:

«Австрийцы к нашим солдатам относились спокойно, по крайней мере мы особого противодействия населения не чувствовали. Они нас боялись так же, как и венгры, но были спокойнее. В Венгрии доходило до того, что они нас трогали — есть ли у нас рога. До такой степени было…»

«Я не могу сказать, как часто меняли обмундирование, потому что меня в начале одели в новенькое все, американского пошива. Тогда была американская помощь нашим войскам. Они присылали советскую форму, но сшитую у них. В этой форме я и был ранен. Только когда мне дали офицерское звание, тогда и дали мне новую гимнастерку и шинель».

«Солдаты во взводе слушались меня безоговорочно. У меня есть фотокарточка, там и солдаты в одной роте, и мои подчиненные  в одном взводе — они все относились ко мне с уважением. Я был самый молодой, но меня почему-то все уважали. Объяснялось, очевидно тем, какой я солдат.

Австрия, Подшах, 1945

Австрия, Подшах, 1945

Меня здесь спрашивали, чувствовали ли вы в армии, что вы еврей? Я говорю, нет. Ко мне относились, как к своим друзьям. Все, кто меня знал, были со мной в очень хороших отношениях. Старослужащие солдаты даже спрашивали у меня совета. У меня во взводе, когда я еще был даже без звания, были люди, которые мне в отцы годились. А меня назначили ими командовать… У меня была и молодежь, но были и относительно немолодые люди. Но младше меня никого не было.

Со мной не было людей, которые прошли бы всю войну. Такие люди попадались и были в нашем полку, но это была большая редкость — всю войну пройти».

«Я ничего не могу сказать о заградотрядах. Я их никогда не чувствовал, ни в начале, ни в конце. Я только знаю, что рядом с нами, рядом с нашим батальоном, были и батальоны штрафные. Там были и дезертиры, и те, кто нарушил что-то по службе. Они попадали в штрафбат. И вот рядом с нами, в одном бою участвовали и штрафбатовцы. Мы были на одном участке. Как у них было, я не могу судить, мне не до них было. Нашу обстановку, я, насколько можно было знать в моем положении, знал».

«Когда я попал впервые под огонь, мне почему-то казалось, ну как меня может убить? Не может быть такого, чтобы меня убили. Я себе этого просто не представлял. Но после того, как я вернулся из госпиталя, у меня было совсем другое настроение: меня уже ранило, значит можно было ожидать и другого, что и убить могут. Люди гибли и не один, а очень многие. Ну что делать, война есть война… Когда я вернулся из госпиталя, почти никого из тех, с которыми я воевал, уже не было, в том числе и моего друга не было. Мой друг через день после того, как меня ранило, потерял правую руку. До самого конца продолжалось… Вот власовцы, они знали, что их ничего не спасет, и они стреляли до последнего, до смерти, пока их не убьют. И мы их не щадили…».

Читать интервью целиком